lico-uchitelia-cover

Лицо учителя

СКАЧАТЬ ТЕКСТEPUB

Оглавление

  1. -й урок
  2. -й урок
  3. -й урок
  4. -й урок
  5. -й урок
  6. Экзамен

Мой учитель попросил рассказать вам эту историю.

Вы слушаете? 

Когда еще с утра я прохожу рядом с ребятами по школьному двору, они даже не смотрят — просто встали в кружочек и курят себе не взатяг. Лично я, например, в старших классах всегда тянул взатяг — нас сами учителя тянуть и учили — и взрослых боялся, что расскажут про сигареты. А эти курят не по-людски как-то, не по-настоящему. Даже грудь не вздымается.

Лысый задира в кожанке передает по кругу одну-единственную сигаретку. Первой дает затянуться какой-то пигалице. Видать, нравится ему. Пигалица же передает сигаретку подружке-толстушке с щенячьими глазками. Щенячья толстушка передает очкастенькой, а очкастенькая громко закашливается и отдает тягу жмущемуся к ней тощему тихоне. Сам же тихоня даже и не пытается затянуться и быстро возвращает сигаретку назад задире. Вот так и курят.

Лысый в кожанке оставляет пигалице последнюю тягу. Ишь, заботливый. А та раздувает ноздрёнки и прикусывает сигаретку одними зубами. Видать, чтобы фильтр в помаде не испачкать. Хотя зачем? Тяга-то последняя. И когда выдыхает дым, то кончиком языка ещё губу так забавно поддевает, от чего кажется, что дым с помадой слипается. Вот ведь прелесть.

— Но грудки-то всё равно не вздымаются, — цыкаю снисходительно.

Задира в кожанке растирает бычок кроссовком, и все пятеро идут чуть позади меня к главному входу в школу. Доходим таким вынужденным отрядом до дверей. А к дверям присобачена аляповатая металлическая арка-детектор — охранник сидит на шатающемся стуле и заставляет входящих отключать в школьной зоне любые устройства выхода в Сеть. Смотрит на меня придирчиво. Явно незнакомцев не любит. 

— А можно мне не через арку, — говорю. — У меня устройства инвазивные.

— Так арка всё равно не работает, — лыбится вальяжно.

— Тогда я пройду?

— Нет. Сперва отключите. Вручную.

Не даюсь. Повторяю: у всех чипы инвазивные давно, как я вам их изнутри отключу-то, давайте лучше через арку. А арка не работает, повторяет. И начинает лапать меня ручным детектором. Возле головы детектор, естественно, пикает. Тогда охранник пытается проверить мои волосы. Снова не даюсь. Изо всех сил пытаюсь не злиться. Вот ведь маразм.

— Так вы нас пропустите или нет? — толкает плечом сзади задира.

Все пятеро старшеклассников нетерпеливо толкаются позади меня. Охранник машет детям рукой, мол, проходите. Я подвигаюсь. Вместе с охранником дружно проводим взглядами пигалицу. А этой штепсель полапать на предмет наличия интернет-устройств не собираешься что ли? Это ведь у них сегодня экзамен?

В мои школьные годы уволили бы за такое.

— Оружие, наркотики, нелицензионный софт? — сдается, наконец, охранник. 

Спрашивает меня уже чисто для проформы.

— Оружие, — достаю кобуру с табельным.

— Да ладно? — удивляется.

— Прохладно. Директора позови. Скажи, прибыл экзаменатор из райцентра.

С охранника мигом слетает вся вальяжность — директриса тут как тут. Стелет мёдом о невиданных успехах их уездной школы. Как будто не ясно, что такие сломанные арки и бесполезные охранники только в самых бедных школах и встречаются.

— А что так рано, — лебезит. — А какая честь. А не подлизать ли вам зад.

— А не подлижите, — перебиваю. — Вот акт о прибытии на подпись. Единый Выпускной Экзамен назначен сегодня на 12 часов 30 минут.

Директриса послушно кивает, а сама опять лебезит:

— Да тут такое дело. Да наш учитель. Да не могли бы.

Устало вздыхаю. Опять-двадцать-пять. 

Вот каждый раз одно и то же.

— По закону лицо со статусом учителя, обязано провести предподготовку с выпускниками до начала экзамена. Где лицо?

— Ой, а бюджеты. Ой, а вы сами же учитель. Ой, а не посидите ли до пятого.

Еще раз устало вздыхаю от безысходности:

— Ладно, посижу.

Директрисе-то лишь бы деньги на учителях сэкономить, и плевать ей, сколько учеников сдаст. А я ведь обязан провести предподготовку по закону. 

Идём к месту экзамена. Проход в класс перегораживают те самые толстушка с пигалицей, что курили во дворе: слиплись ладошками — не разнять — и щебечут.

— Сегодня последний денёчек, я так счастлива. А я нет, — даже голосами слиплись. — Я так боюсь тебя потерять, Я очень боюсь тебя потерять. Да нет же, я, — хихикают. — Мы ведь еще увидимся? Да точно увидимся! Даже если не сдадим? Даже если. Люблю тебя.

Толстушка смотрит на пигалицу своими огромными щенячьими глазами. В упор прямо. Но пигалица в ответ «люблю тебя» не повторяет.

—  Так, а ну марш в класс! — орет на подружек директриса. — Разсюсюкались тут. Вам ключ от кабинетика оставлять, товарищ экзаменатор?

— Оставлять.

— Вы уж там понежнее с ними, — смотрит косо на кобуру.

Проворачиваю ключ и осматриваю запертых детей. На задней парте раскачивается безволосый задира, пачка демонстративно торчит из нагрудного кармана кожанки. Перед задирой, строго посреди класса, сидит очкастенькая. У этой мордочка хоть и зубрёшная, но в каёмочке из едко-синих волос, и губками такая всё кусь-кусь в сторону тихони. А тихоня подле неё, как цыплёнок при квочке: одни уши из-под волосяного котелка торчат. Спереди его от лишних взглядов ещё и толстушка заслоняет: пристроилась аккурат позади пигалицы и усердно заплетает подружке косу.

— Добрый день, дети, — улыбаюсь. — Я ваш экзаменатор.

При появлении экзаменатора ребята, естественно, напрягаются. Медленно иду к центру класса. Миролюбиво цыкаю. Выпускников, выходит, всего пятеро. Что ж. В таких бедных школах до экзамена и меньше бывает доходит.

— Согласно регламенту, к экзамену вас должен был подготовить ваш личный учитель, — сажусь на стул учителя и закидываю ноги. — Но он прийти не смог. Поэтому ближайшие пять уроков с вами тут посижу я. Сидеть нам долго — кладу мешающую кобру на учительский стол. — Может, пока познакомимся?

1-й урок:

Звонок давно прозвенел. Дети сидят.

Сперва выпускники смотрят, как я скучающе подхожу к окнам и дергаю металлические арки. Арки на окнах выглядят также аляповато, как и то уродство на входе в школу. И, наверняка, с такой же эффективностью блокируют выход в Сеть. Какой тогда вообще смысл проводить экзамен? Скачали бы все данные сразу, и дело с концом.

В мои годы как-то строже к такому относились.

Недовольно цыкаю на металлические арки и вышагиваю назад к учительскому столу. Дети по-прежнему дружно смотрят на меня. Снова сажусь. Опять закидываю ноги на стол. Делаю вид, что не замечаю их взглядов. А ребята аж рты пораскрывали. Смотрят. Вот ведь глазастенькие какие.

Наконец, очкастенькая не выдерживает:

— Скажите, товарищ экзаменатор, — неловко теребит пальчиком синенький локон. — А вы до нас много экзаменов, наверное, уже в жизни приняли, да?

— Да уж порядочно, — улыбаюсь. — А по мне не скажешь, что ли?

— Так ведь трудно сказать, — хлопает ресницами пигалица. — По мужчине.

Ишь, кокетка.

— А не-по-мужчинам вы, девочки, уже, значит, хорошо ориентируетесь? — цыкаю пигалице с подмигом. — Хотя в таком классе, конечно, сразу видно, кто, кому да чего.

Пигалица вырывает свою косу из рук толстушки и смущенно тупится. Очкастенькая мельком косится на тихоню, натыкается на взгляд самого тихони, и оба тупятся. А задира на задней парте ни на кого не тупится — просто сидит красный как буряк. Максимально не смотрит в сторону пигалицы.

— А она из нас самая красивая. Да, — невпопад отвечает вдруг толстушка. 

Все четверо одноклассников косятся на толстушку. А та только глазками щенячьими и хлопает. Словно ничего такого не ляпнула. 

Опять неловко молчим.

— Скажите, а вы это, — басит лысый буряк, чтобы как-то тему сменить. — Волыной, это, пользовались когда-нибудь на экзамене раньше?

И тихоня и задира трутся глазами в моё табельное с самого начала урока. Типичные парни — всегда на кобуру первым делом смотрят. Молодцы. Правильная реакция. Цыкаю для нагону суровости прежде, чем ответить:

— Не насмерть. Но по-всякому бывало.

Парни аж присвистывают.

— А подержать дадите? — ухмыляется задира.

— Смотря что, — отвечаю.

Пигалица прыскает в ладошку. Задира смотрит на неё недовольно.

— А экзамен, говорят, — блестит на меня глазками очкастенькая, — тоже по-всякому бывает… — Прямо сожрет сейчас от любопытства. — Вы расскажете, товарищ экзаменатор? Какой он бывает?

— Кто? Экзамен?

Дети дружно кивают. Смешков как не бывало.

— Ну да, экзамен, он по-всякому бывает… — нарочито делаю паузу, чтобы подогреть их интерес. — Раньше ведь школа была, по сути, как общество в уменьшенном виде, понимаете? Людей приучали общаться, как в реальном социуме.

Снова делаю паузу. Цыкаю задумчиво. Продолжаю:

— А теперь всё в виртуальности, общение под линеечку. Не по-настоящему. В школе говорим — не по-настоящему. В Сети — тоже не по-настоящему. У всех консультанты в режиме реального времени, понимаешь ли. Плагины для общения вот эти ваши. Вы сами-то друг с другом как общаетесь? Вот ведь уверен: прямо сейчас все в Сети сидите и речевые анализаторы свои используете. Да?

Дети в ответ не дакают. Тупятся смущенно.

— В общем экзамен, он… про общение.

— Общение? — пищит тихоня. И всё на квочку косится. Привык, видать, что очкастенькая ему всё объясняет. Да только в этот раз у очкастенькой и самой в каждом очке по вопросу.

— Общение! — повторяю так громко, что толстушка ойкает и роняет вновь подобранную косу пигалицы. — На выпускном экзамене проверяют не знания, а то, насколько вы социализированы. Как вы общаетесь. Кто из вас уже готов жить в обществе. А кто нет.

— А вы как думаете, товарищ экзаменатор, — машет мне ресницами с первой парты пигалица. — Мы уже готовы?

— Кто-то готов, — задумчиво цыкаю я. — А кто-то, я вижу, экзамен сегодня абсолютно точно не сдаст.

Дети испуганно переглядываются. Гадают, кого же я имею ввиду.

Не спешу. Нагоняю страху.

— Вот вы, девчонки.

Медленно встаю. Кобура на столе.

— Вы видели, как я перед уроком стоял рядом с вами у входа в класс?

Толстушка и пигалица разом затворы окуляров пораскрывали. Смотрят.

— Я просто наблюдал, как вы вот говорите друг с другом и заметил такое… — цыкаю. — несоответствие. Знаете, у маленьких детей есть тоже такое несоответствие. Недостаток эмпатии, понимаете? Когда человек не может представить себе беседу от лица другого человека и словно с воображаемым другом говорит. Эгоцентричность это у них временная в мозгу такая. Ну, у детей. А вы? Вы ещё дети? Или — делаю паузу. — Уже не дети?

Смотрю в упор на пигалицу.

— Н-не дети, — машет ресницами пигалица.

— Значит, тут всё порядочек?

Кладу ладонь пигалице на голову. А головушка-то от касания так и вздрагивает. Волосики пахнут, как надо. У этой явно все не как у детей уже.

— Эй, руку убрал! — тут же подрывается с задней парты задира. — Слыш, это…

— Что? — с любопытством поворачиваюсь на задиру. — Что «это»?

— Просто не трогайте её, товарищ экзаменатор, — мигом тухнет задира. — Ладно?

Медленно иду через весь класс к задире. Задира стоит столбом — ни сесть, ни слова сказать уже не может. Странный какой-то задира. Не задиристый. Во мои годы преподаватели таким быстро болты вкручивали.

— Понимаешь, дружочек, — цыкаю. — Я же просто общаюсь с вами. В этом и есть суть экзамена. Ты ведь знаешь, что делают люди друг с другом? — Кладу ладонь задире на его безволосый купол. — Они общаются. И каждый общается по-своему. Кто-то, как подхалим общается. Кто-то как лидер. И так далее. Вот ты явно задира. Что скажешь, задира? Ты ведь задира?

Задира пытается кивать, но моя ладонь мешает.

— Суть экзамена в том, чтобы проверить, как хорошо вы все играете свою социальную роль. И что-то меня смущает, — цыкаю недоверчиво. — В твоей социальной роли. Закуривай.

— Что?

— Закуривай я сказал. Только так, чтобы я видел.

Задира неуверенно достает из нагрудного кармана пачку. Поджигает. Я ободряюще киваю. Кобура на столе.

— Вот так. А теперь вдыхай.

— Что?

— Вдыхай дым. Взатяг.

Кладу ладонь задире на грудь, чтобы следить за лёгкими. Задира затягивается. Грудь не вздымается. Вкручиваю сигаретный фильтр задире в зубы. Задира кашляет. Хватаю за подбородок, чтобы не кашлял мне в лицо. Вкручиваю фильтр сильнее. Изо рта задиры валит дым.

— Грудью! Грудью работай.

Задира старается. Но не получается. Сигарета застревает в горле.

— Да что ж ты…

Убираю руку. Задира кашляет и съезжает по стене. Грудь судорожно вздымается туда-сюда — не может остановится. Взгляд жалобно уставлен на пигалицу: заметила ли та, какой он сейчас жалкий? Разумеется, заметила. Все заметили. Задира смотрит со слезами на глазах и непрерывно дышит. Хороший у него получается взгляд. Настоящий. Только уже какой-то припадочный. Без страсти.

— Знаете, что? — разочарованно цыкаю. — Забудьте пока про экзамен, ребята. Просто досидите со мной до пятого урока, и вы почти сдали. Идёт?

2-й урок:

Звонок звенит. Задира все так же непрерывно дышит. Парня явно заклинило. Вокруг бедолаги столпились все одноклассники. Они — в одной половине класса, я — в другой.

Очкастенькая села на карачки возле задиры и усердно бьёт поцана по щекам. Смотрю, как под партой настырно колышется её похожая на грушу жопа. Сама-то доска доской, а задница вон какая. Цыкаю ехидно. И плечики мальчуковые совсем. Да только удары не мальчуковские, не помогают.

Очкастенькая перестает бить задиру. Встает. Зачем-то улыбается мне. Растерянно сыпет вопросами:

— А зачем? — сыпет. — А вы это специально? А это какая-то часть экзамена?

И смотрит на меня, локоны синенькие теребит. Словно ждёт инструкций.

— Да как вы можете, — щебечут параллельно остальные ребята, — Да так нельзя. Да ему же больно.

— И что, что больно? — цыкаю устало.

Ребята как-то разом тухнут. До всех вдруг доходит, что я довел задиру до приступа специально. Дети испуганно смотрят на меня. На кобуру. Одна лишь заучка по-прежнему ничего не понимает — улыбается и усердно тянет руку, чтобы ответить на мой риторический вопрос.

Киваю ей, чтобы ответила.

— Я полагаю, — поправляет очки. — Своими действиями вы хотели показать, что боль — это плохо. Иными словами, делать другим людям больно — неправильно. Правильно? — заканчивает рапортовать. Смотрит на меня выжидательно. — Вы сейчас нехорошо поступили, очень жестоко. Я правильно ответила?

Хлопаю в ладоши. Надо же вознаградить девочку за правильный ответ.

— Умничка, всё верно ответила, — небрежно верчу в руке кобуру. — Я действительно сейчас поступил очень некрасиво. Остальные поднимите руки, и повторяем хором за своей одноклассницей: «боль это плохо», «боль это плохо». Ну же, повторяйте. «Боль это плохо»!

— Боль это плохо, — первой повторяет толстушка.

Все косятся на толстушку. Никто кроме неё больше не повторяет. Дети ошалело наблюдают, как я вынимаю из кобуры табельное. Никто ничего не понимает. Никто не знает, что делать. Тихоня хочет поднять руки, но очкастая его одергивает:

— Товарищ экзаменатор, — улыбается понимающе. — А это всё на экзамене ведь будет, правильно?

Недовольно цыкаю. Странная какая-то заучка. Слишком уж заучистая. В мои годы девочки по-женственней всё-таки были. 

— Ладно, — вздыхаю, — раз ты так зациклилась на экзамене, вот тебе первый экзаменационный вопрос: может ли школьница, вроде тебя, работать донором стволовых клеток при наличии у неё девственной плевы?

— Что? — улыбается непонимающе очкастенькая.

Потом понимающе. Но не улыбается.

— Записывайте, ребята, — цыкаю ехидно. — Согласно главе гражданского кодекса такой-то, отсутствие девственной плевы обязательно при…

— Я думала… — жалостливо улыбается мне. — Экзамен не такой.

— Да забудь! Ты уже! Про чертов экзамен!

Ору. Тычу в эту дуру табельным.

Дети смотрят на меня в ужасе. Все как по команде поднимают руки. Даже заучку, наконец, переклинивает: плечи ходят ходуном, ручки задраны. Ещё и плечики, ну, совсем мальчуковые. С жирком таким воздушным, до самых подмышек. Трясутся бодренько. Всё, как надо. Правильная реакция. Да только улыбка у неё зачем-то на лице до сих пор эта дурацкая.

Как будто школьному учителю на уроке улыбается.

— Вот и чего ты улыбаешься? — тычу в эту дурацкую улыбку табельным. — Я спросил. Почему. Ты. Улыбаешься. Ты больная?

Пожимает не по-женски пухлыми плечиками.

— Ты вообще мальчик или девочка? У тебя плева-то есть?

— Н-нет, — снова улыбается.

Ну и как это понимать? Цыкаю раздраженно.

— Ладно. Потверкай немного.

— Что? — улыбается ошарашенно.

— Жопой потряси, говорю. Как девочки это делают. Женственности добавь мне немного, а то непонятно, пацанка ты или кто.

Дети расступаются. Заучка неуверенно кивает и пытается добавить женственности. Отдает окуляры тихоне, слегка наклоняет коленки и начинает тверкать. Большая задница неуклюже трется о штанину тихони.

— Не спеши, — беру её за талию и показываю, как надо трясти правильно. — Вот чего ты зажатая-то такая? Я же тебя не подгоняю. Просто представь, что ты, скажем, немного выпила, а потом кто-то включил музыку, и ты решила чуть-чуть потанцевать. Как вы, девчонки, умеете. Понимаешь? А то ведь если задиры не задирают, а девочки не танцуют, то куда тогда школьное образование вообще катится? Вам нормативы по уровню женственности прописывали вообще? Прописывали?

Заучка тверкает нелепо. Словно не слышит меня.

— Слушай, тебе либо внешность уже окончательно как у пацанки сменить, либо тверкать научиться. Слышишь меня?

Беру заучку за подбородок, смотрю в глаза. Девочка по-прежнему улыбается мне.

Вот что за дурацкая улыбка.

— В общем так, — задумчиво цыкаю на её заклинившую улыбку. — Если сможешь перестать улыбаться до начала пятого урока, я, так и быть, допущу тебя до экзамена. Идёт?

Очкастая благодарно кивает, но продолжает близоруко улыбаться. Явно не может прекратить. Задница елозит прямо в плечо тихони. А тот ещё, как нарочно, не убирает плечо. 

Подзываю тихоню пальцем.

— Слушай, как думаешь, — вкладываю табельное парню в ладонь. — А ты бы смог заставить её перестать улыбаться, а?

3-й урок:

Звонок звенит. Задира дышит. Очкастая тверкает. Движения её уже больше походят на приседания с оттопыриванием задницы, чем на подобие танца. Но мышцы лица при этом по-прежнему сведены в улыбке. Да что ж вас всех клинит-то так в этой школе? Сижу рядом с тихоней и недовольно цыкаю на носогубные складки заучки. Тихоня зажал в ручонках моё табельное и тоже смотрит на заучку. Вместе грустно пялимся на её улыбку.

— Ну, не надо, — бормочет. — Ну, ты же не такая. Ну, ты же не сякая. — Наконец, решается и шепчет заучке уже прямо на ухо. — Ну, ты же можешь просто прекратить, — губами уха касается. — Ну, просто прекрати улыбаться. А? Ну, прекрати.

Заучка не прекращает. Лишь сильнее корёжится в улыбке.

— Да заклинило её, — сажусь рядом на парту и по-дружески приобнимаю тихоню. — Ей перезагрузка коммуникативной системы нужна, понимаешь?

— Перезагрузка… что? — пищит непонимающе тихоня.

— Вас учителя даже такому не учили? — удивлённо цыкаю. — У вас разве не государственная образовательная программа? Как вы вообще общение развиваете в этой школе на уроках?

— Ну, мы… книги читаем, — смущенно теребит пистолет тихоня. — Друг другу. По ролям.

— Вот ведь маразм. Общение требует взаимодействия, понимаете, дети? — назидательно тычу пальцем в синие волосики заучки. — Вот тут должна вестись работа, — стучу пальцем по виску девочки. — А не книжки читать. Вот в той же Финляндии сейчас в школах дети натюрморты прямо в виртуальной реальности друг за другом дорисовывают, чтобы понимать, что в голове друг у друга. Вот и не клинит их никогда. А с книжками вы от эгоцентрической речи ни в пять, ни в 15, ни в 100 лет не избавитесь. Ей-богу, учителя же вас не от руки писать заставляют. Я понимаю, некоторые вещи уже атавизмом стали. Но это же ваш мозг! Вы им вообще пользуетесь без подключения к Сети? В мои годы такого в школах не было.

— Я просто хочу, — шмыгает носом тихоня. — Чтобы она… не улыбалась.

Чувствую, что перегнул палку.

— Ладно, прости парень, я тоже виноват, — цыкаю сочувственно. — Ты пойми. Моя работа во время подготовки к экзамену заключается в том, чтобы проверить вашу социальную роль и способность к взаимодействию в необычной коммуникативной ситуации. Понимаешь? Кто ж знал, что твоя подруга слабенькая такая? Перезагрузим мы её, не волнуйся. Но мне нужна твоя помощь. Держи крепче пистолет. Вот так. Ты же поможешь мне, а, парень?

— Перезагрузим? — непонимающе шмыгает носом тихоня.

— Да не в том смысле, что ты подумал, — раздражаюсь. — Хватит уже относиться к себе как к роботам. Вот. Видишь те арки металлические? — Показываю тихоне в сторону окон. — Иногда из-за сильного стресса мозговые устройства теряют доступ к Сети, и люди как бы… начинают общаться только своими силами. Понимаешь? Твоей подруге надо просто переподключиться к серверу. Вообще, на экзамене это не положено. Но сейчас же не экзамен. Да? Помоги своей подружечке переподключиться к Сети, и приложения помогут её мозгу понять, как снова перестать улыбаться.

Заучка мычит ободряюще. Но тихоня всё ещё хлюпает носом.

— А разве можно так… перезагрузить кого-либо?

— Ох, чему вас только в школе учат, — цыкаю сокрушённо. — Да не будет никакой перезагрузки, пацан! Это же фигуральное выражение. Она просто должна увидеть, что ты можешь сделать для неё ну… скажем, что-то правда-правда доброе. Или злое. Вот и всё. Ты готов побыть немного злым, а, парень?

Тихоня смотрит на меня. Отвожу от себя дрожащее в его руке дуло и деликатно направляю табельное в сторону припадочно пялящегося на нас задиры.

— Ну, вот, например. Он ведь смеялся над тобой?

Тихоня послушно наводит ствол на задиру. Дрожит.

— Обижал?

Дрожит.

— Делал тебе больно?

— Это вы… — дрожащий ствол нацеливается назад на меня. — Это вы делаете всем больно!

Толстушка ойкает. Пигалица заслоняет её щенячьи глаза.

Все смотрим на целящегося в меня тихоню.

— Хорошо, можем и такой сценарий разыграть, — тут же соглашаюсь я. — Перед тобой злой экзаменатор. Вот он я. И что ты сейчас сделаешь? — беру тверкающую заучку за щеку и дергаю в разные стороны её заевшую в улыбке мордочку, чтобы лучше мотивировать парня. — Помоги ей!

— Я…

— Перезагрузи её, иначе я сам это сделаю!

Тихоня кидается к заучке — и неожиданно целует её в губы. Я удивлен. Девочки тоже. Очкастенькая отвечает на поцелуй и, наконец, перестает улыбаться. Тихоня обнимает заучку, тянется к её уху губами и шепчет «прекрати». Потом хватает заучку за ягодицы, чтобы остановить дёргание, и шепчет: «теперь ты можешь прекратить». Снова и снова целует её. Повторяет «ну прекрати».

Очкастая хоть и прекращает улыбаться, но тверкает теперь даже как-то напористей. Оконные арки дрожат. Глаза заучки закатываются в поисках варианта решения коммуникативной проблемы в Сети. А потом изо рта начинает идти пена.

— Нет! — вопит тихоня. — Почему!?

— Кажется, переподключение к серверу прошло не очень, — сочувственно цыкаю. — Прости, пацан. Софт в вашей школе — говно. Совсем общаться не помогает. 

Тихоня трясет заучку за плечи. Но та всё ещё дрыгает ягодицами с закатанными глазами и пеной у рта. Мальчик прижимается к девочке, а потом зарывается щекой в её пену. По их лицам текут слёзы. Но все его.

— Я хочу ещё перезагрузку! Ещё одну перезагрузочку! 

Тихоня приставляет себе ствол к виску.

— Такой перезагрузки хватит?

Смотрит на меня свирепо.

— Ну-у, — с сомнением цыкаю. — Даже не знаю.

Тогда тихоня делает ещё круче — засовывает себе ствол в рот и долго корчится от удушья. Толстушка опять ойкает. Пигалица изо всех сил прикрывает глаза подруги. Прикрывает так, как прикрывают глаза ребёнку, которому врут, что всё это не по-настоящему.

Но всё по-настоящему. 

Цыкаю устало.

— Эффектно, конечно. Но не эффективно.

Я достаю оружие у парня из горла и протираю табельное от оральных жидкостей. Затем аккуратно кладу пистолет на парту рядом с пигалицей и толстушкой. Снова сажусь возле тихони. Засовываю руку ему в рот. Отсоединяю изнутри систему подачи воздуха. Раздвигаю парню грудную клетку — и, наконец, вынимаю его лёгкие.

— Что ж… этот ведь точно уже не очнется. Да?

4-й урок:

Звонок звенит. Я по-прежнему вожусь с лёгкими тихони.

— Кстати, он-то экзамен однозначно сдаст, — указываю дрожащей пигалице на лежащего тихоню. — Лёгкие только подправить, небольшой у вас у всех тут сбой. И непременно сдаст. — Ободряющие киваю тяжело дышащему задире, чтобы тот тоже не волновался на счёт своего дыхания. — Если родители, конечно, его переподключение оплатят, парень-то всё-таки того, — небрежно кидаю бракованные лёгкие на растопыренную грудную клетку тихони. — Слушай, вам эти лёгкие коллективно в одной клинике меняли что ли? Сейчас ведь всё подряд по дешёвке меняют, и всё делают как-то не по-настоящему. Не поймешь иногда, где ребёночек, а где куколка.

Пигалица смотрит на меня зашуганным волчонком — не знает, то ли кусать то ли гавкать. И глазками всё бегает туда-сюда, дышит тяжело. Грудки, конечно, не вздымаются, и кожа какая-то наштукатуренная — но в целом миленькая.

Не то что подруга её.

— Ну, и чего ты волком смотришь на меня? — доверительно сажусь рядом с пигалицей и поправляю её длинную косу. — У тебя же нормально всё. Не то, что у этой.

Хватаю толстушку за жировую складку под блузкой. Толстушка от моих прикосновений начинает непрерывно ойкать. Но даже не смотрит на меня. Смущенно тупит щенячий взгляд. Будто я ей комплимент сделал какой, а не за жир трогаю. Ещё и складка при этом отслаивается от живота — явно искусственная, силиконовая. Таким накладным жиром раньше дешёвенькие протезы маскировали.

Вот что за прошлый век. Даже в мои годы над такими «толстушками» смеялись.

Пигалица вырывает у меня жировую накладку и снова прикрывает ладошками глаза толстушке, чтобы та, наконец, перестала ойкать. Словно волчица своего глупенького щеночка защищает. Надо же.

Вздыхаю.

— Ты же сама всё понимаешь, — смотрю устало. — Учитель обязан подготовить продукт в соответствии со стандартами, установленными рынком общения. Общение ведь требует определённой доли эмпатии, понимаешь? А твоя подружка же как робот, ничего от чужого лица представлять не хочет. Эй, — снова трясу толстушку за силикон. — Ну чего ты ойкаешь, как робот? Ты же не машина, а? Почему ты разговариваешь и ведешь себя как машина?

Толстушка, как нарочно, снова ойкает и уже сама прячет личико в ладошках. 

Пигалица заслоняет подругу.

— Она сдаст! — рычит на меня. — Она обязательно сдаст.

— В мои годы, может, и да, — с сомнением цыкаю. — Но современное образование держится на идее того, что если твоему ребёнку 16, а твоему родителю 80, то вам нужно профессионально компенсировать эту коммуникативную разницу поколений. Роботы, люди, родители, работодатели — всем ведь нужно как-то общаться сегодня, понимаешь? И я выступаю гарантом того, что выпускники этой школы смогут поддержать разговор без всяких там интернет-штучек. Послушай, милая, — улыбаюсь выглядывающей из-за спины подруги толстушке. — Подойди-ка сюда.

Толстушка нерешительно подходит. Движения по-детски нелепые, грудь не вздымается, глаза в расфокусе. Девочка явно слишком бедная, чтобы выглядеть правдоподобно. В моё время таких и в школу-то не пускали.

— Садись на коленки ко мне. Вот так. Скажи, вон та девочка любит тебя?

— Она любит меня, — застенчиво хлопает щенячьими глазками толстушка.

Вздыхаю.

— Не надо… — рычит пигалица. — Товарищ экзаменатор, не надо…

— Она точно тебя любит?

— Точно-точно.

— А когда она говорила, что тебя любит?

— Сегодня.

Пигалица хватает лежащий на парте пистолет и нацеливает на меня.

— Ты уверена? Может, ты у себя в голове это услышала?

Пигалица дрожит, помада размазана. Пистолет смотрит на меня.

— Думаете, я не понимаю, что вы специально оставили возле меня пистолет, да?

С интересом поворачиваюсь к пигалице.

Неплохая реакция. Достаточно человечная.

— Я ведь всё понимаю, — дрожит пигалица. — Понимаю, что вы делаете. Вы думаете, мы все поломанные тут, раз что-то не так говорим. Что мы бедненькие слишком, чтобы людьми быть. Но она сдаст! — лает. — Слышите? Она сдаст!

— Хорошо, успокойся, — делаю аккуратный шаг навстречу пигалице. — У неё ведь на самом деле только один шанс сдать. Если скажу, что произошёл инцидент. Скажем, с пистолетом. Возник ряд фатальных неисправностей. И ей заменят пару протезов за счёт школы. А там, глядишь, может, и сдаст. Со следующим экзаменатором. Но только не я должен повредить бракованные детали. Понимаешь?

Пигалица всё понимает. Она понимает, что я провоцирую её. И понимает, что я говорю правду. Но может только рычать.

— Думаете, я не вижу, что вы специально? Провокашки эти ваши чертовы. Что это искусственно всё.

— Но разве чувства от этого менее настоящие?

— А если я не хочу? Быть настоящей.

И тогда я подхожу впритык и обнимаю её. А она не отстраняется. Просто перестает рычать. И начинает плакать. И всё ещё указывает табельным туда, где только что сидел я, и всё ещё сидит толстушка. А потом мы оба смотрим, как толстушка хлопает на нас своими большими щенячьими глазами. Как в этих огромных глазах ойкает детская преданность. Ведь она никогда не бросит. Никогда не обидит. И всегда любит.

Очень-очень.

Я провожу рукой по руке пигалицы до изгиба рукоятки, чтобы точно почувствовать — сделает она это или нет. Я сжимаю её в объятиях, потому что тоже когда-то учился в школе. И тоже понимаю, как это бывает. А ещё потому, что я хочу не дать ей сломаться в последний момент. Как это произошло с остальными.

— Все люди рано или поздно ломаются, — говорю, чтобы успокоить. — Не бойся.

5-й урок:

Звонок звенит. Задира тяжело дышит, заучка монотонно тверкает, толстушка лежит с прострелами в теле, — а я обнимаю пигалицу, потому что мне неловко отвечать ей. Ведь я хороший учитель.

— Как вы думаете, товарищ экзаменатор, — хлопает на меня ресницами пигалица. — Я сдала? Я же миленько общалась почти всё время сегодня. Я хорошенькая была? 

— Очень хорошенькая, — вру ей, чтобы не было больно. — В твои годы я так не умел общаться.

— Так я сдала? — настойчиво хлопает.

Я прижимаю её волосы. Косичка пахнет правильно, у неё всё, как надо. Только ресницы стали какие-то слишком хлопающие. И губы выпячены как-то уж слишком миленько. Не по-волчоночьи совсем, как будто чмокнет меня сейчас.

Беру её лицо в свои ладони и говорю ласково:

— Когда-нибудь ты станешь взрослой девочкой, на тебя натянут самую гладкую кожу и ты будешь заигрывать с настоящими кудрявыми мальчиками. Но пока…

— Я думала, вы поможете, — плаксиво округляет глазки пигалица. — Ну, ведите же себя как мужчина, товарищ экзаменатор, — поджимает губки. — Обещали ведь помочь с экзаменом! А сами…

Когда миленькая школьница так дразнится в твоих объятиях, это взбудоражит любого мужчину. Но я не мужчина. Я учитель. А учитель обязан научить своих детей танцевать, кокетничать, задираться и курить взатяг.

Мы ведь для этого все учились в школе, верно?

— Так экзамен же ещё не начался, — стараюсь улыбаться. — Но пока у тебя неплохие шансы. Правда-правда. Ты готова.

— Готова? Правда-правда? — хлопает ресницами.

— Да. Готова узнать, в чём заключается экзамен.

— И в чём? — смотрит на меня выжидательно.

— Постарайся понять мои слова. На выпускном экзамене ученик обязан продемонстрировать отсутствие у него эгоцентрической речи и рассказать историю.

— Историю?

— Да. Историю об этом дне. От лица провёдшего с ним подготовку учителя.

Экзамен:

— Так я сдала? — Ученица сидела за партой и непрерывно хлопала ресницами. — Учитель попросил рассказать вам эту историю. Я сдала? Я все правильно рассказала?

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *